65-летию Великой Победы, посвящается

Хатынь
Над Хатынью колокольный звон.
Тихий перезвон, как слёз паденье.
Будто чей-то плач, иль чей-то стон.
Как ужасный сон, как наважденье.
Над Хатынью звон и тишина.
Трубы вместо изб. И воздух стылый.
Длинная бетонная стена –
Монумент над братскою могилой.
Вдоль Хатыни — каменный плетень.
Средь Хатыни — мраморная крыша.
Здесь стоял сарай. И по сей день
будто крик детей горящих слышен.
Нет Хатыни. Всё — сплошной погост.
Только вместо церкви с образами
здесь — кузнец Каминский во весь рост
с каменно застывшими глазами…
Над Хатынью звон колоколов.
Тихий перезвон, как стон берёзы…
Помолчи, наш гид… Не надо слов…
Что слова, коль подступают слёзы.
Кузьма Гуляйпольский

Бухенвальдский набат
Люди мира, на минуту встаньте!
Слушайте, слушайте: гудит со всех сторон –
Это раздается в Бухенвальде
Колокольный звон, колокольный звон.
Это возродилась и окрепла
В медном гуле праведная кровь.
Это жертвы ожили из пепла
И восстали вновь, и восстали вновь,
И восстали, и восстали, и восстали вновь!
Сотни тысяч заживо сожженных
Строятся, строятся в шеренги к ряду ряд.
Интернациональные колонны
С нами говорят, с нами говорят.
Слышите громовые раскаты?
Это не гроза, не ураган.
Это вихрем атомным объятый
Стонет океан, Тихий океан.
Это стонет, это стонет Тихий океан.
Люди мира, на минуту встаньте!
Слушайте, слушайте: гудит со всех сторон –
Это раздается в Бухенвальде
Колокольный звон, колокольный звон.
Звон плывет, плывет над всей землею
И гудит взволнованно эфир:
Люди мира, будьте зорче втрое,
Берегите мир, берегите мир,
Берегите, берегите, берегите мир!
Александр Соболев

Баллада о безымянном концлагере
Если будете там, поклонитесь пониже, пониже, пониже…
Прикоснитесь к песку, поздоровайтесь с чахлой травой…
Я видал только раз – и уж больше его не увижу,
Этот маленький ад, обнесённый колючей стеной.
Не Освенцим, не Треблинка… Краска блестит на воротах.
Кроме чёрной трубы, ведь и страшного нет ничего.
Безымянный концлагерь. В бесстрастных имперских отчётах
После цифры убитых писали лишь номер его.
Так поведал нам гид. С вдохновеньем почти что поэта
О вместимости блоков пропел он торжественный сказ,
О числе патрулей и о прочих занятных секретах,
И о том, сколько сот пропускал крематорий за час…
Ты прости ему, Боже, кошмарное это витийство.
Кто убит, тот убит, и другой не припишешь финал.
А моя была б воля, я к этому храму убийства
Караулы приставил бы и никого не пускал.
У меня получали бы пропуск сюда только дети,
Так, с тринадцати лет, – как начнётся броженье в умах.
И не гиды, не гиды водили б экскурсии эти.
Их водили бы призраки тех, кто погиб в лагерях.
Шелестели б они: «Не забудьте, как мы не забудем,
Что за дымом людским птичьи стаи летят стороной,
Что сжигали людей и что люди построили – люди! –
Этот маленький ад, обнесённый колючей стеной…»
Марк Шехтман


Бабий Яр
Над Бабьим Яром памятников нет.
Крутой обрыв, как грубое надгробье.
Мне страшно.
Мне сегодня столько лет,
как самому еврейскому народу.
Мне кажется сейчас —
я иудей.
Вот я бреду по древнему Египту.
А вот я, на кресте распятый, гибну,
и до сих пор на мне — следы гвоздей.
Мне кажется, что Дрейфус —
это я.
Мещанство —
мой доносчик и судья.
Я за решеткой.
Я попал в кольцо.
Затравленный,
оплеванный,
оболганный.
И дамочки с брюссельскими оборками,
визжа, зонтами тычут мне в лицо.
Мне кажется —
я мальчик в Белостоке.
Кровь льется, растекаясь по полам.
Бесчинствуют вожди трактирной стойки
и пахнут водкой с луком пополам.
Я, сапогом отброшенный, бессилен.
Напрасно я погромщиков молю.
Под гогот:
«Бей жидов, спасай Россию!»-
насилует лабазник мать мою.
О, русский мой народ! —
Я знаю —
ты
По сущности интернационален.
Но часто те, чьи руки нечисты,
твоим чистейшим именем бряцали.
Я знаю доброту твоей земли.
Как подло,
что, и жилочкой не дрогнув,
антисемиты пышно нарекли
себя «Союзом русского народа»!
Мне кажется —
я — это Анна Франк,
прозрачная,
как веточка в апреле.
И я люблю.
И мне не надо фраз.
Мне надо,
чтоб друг в друга мы смотрели.
Как мало можно видеть,
обонять!
Нельзя нам листьев
и нельзя нам неба.
Но можно очень много —
это нежно
друг друга в темной комнате обнять.
Сюда идут?
Не бойся — это гулы
самой весны —
она сюда идет.
Иди ко мне.
Дай мне скорее губы.
Ломают дверь?
Нет — это ледоход…
Над Бабьим Яром шелест диких трав.
Деревья смотрят грозно,
по-судейски.
Все молча здесь кричит,
и, шапку сняв,
я чувствую,
как медленно седею.
И сам я,
как сплошной беззвучный крик,
над тысячами тысяч погребенных.
Я —
каждый здесь расстрелянный старик.
Я —
каждый здесь расстрелянный ребенок.
Ничто во мне
про это не забудет!
«Интернационал»
пусть прогремит,
когда навеки похоронен будет
последний на земле антисемит.
Еврейской крови нет в крови моей.
Но ненавистен злобой заскорузлой
я всем антисемитам,
как еврей,
и потому —
я настоящий русский!
Евгений Евтушенко 1961