15 января — 390 лет со дня рождения Мольера (Жан Батист Поклен) французского драматурга, создателя жанра так называемой высокой комедии.

 

Семнадцатый век в истории Франции у самих французов зовётся «Великим» и вплоть до наших дней остаётся точкой отсчёта для их национального самосознания.

В том веке, довершившем трудную работу предшествующего столетия, выкристаллизовалось само понятие «Франция»: её географическая протяжённость, внутренняя цельность, язык, правила житейского поведения, тип отношений государства с экономической, гражданской, культурной деятельностью, столицы с провинцией, религиозной морали с мирскими нравами, эстетической рефлексии с художественным творчеством.

Под словосочетанием  «Великий век» подразумевается обычно не всё XVII столетие, а его серединная часть, приблизительно 30-80-е годы. Мольеру выпало жить на самой оси, в самом средоточии этого судьбоносного для Франции времени. Для начала «Великого века» ключевая фигура – Корнель; для его завершения – Расин; Мольер моложе Корнеля на те же полтора десятка лет, на какие он старше Расина. Он не понаслышке был  знаком с жизнью едва ли не всех сословий тогдашнего общества; едва ли не всю страну исколесил из края в край; едва ли не все токи умственных поветрий и художественных поисков через него проходили. И едва ли не все лики времени разыгрывали  себя на подмостках его комического театра. Как «великий век» был фокусом, на котором сошлись лучи национальной истории, так на его комедиографе скрестились лучи национальной культуры. У Мольера ясный разум, «острый галльский смысл», не перерождается в холодную рассудочность, смелое воображение не подавлено умозрительным расчётом. Точность наблюдений и достоверность рисунка в мольеровских пьесах не распыляются мелочным бытописательством. Здесь горечь умерена добротой, весёлость наполнена мудростью, трезвость смягчена надеждой.  Как никто из его собратьев-сверстников, Мольер воплотил суть и душу «Великого века». Не потому ли и мольеровский театр оказался жизнеспособнее, устойчивее к смене времён и вкусов, чем творения прочих художников XVII столетия? Мольер олицетворяет Францию – и принадлежит всему миру.

Первые пьесы Мольера  «Шалый» и «Любовная досада» составляют как бы пролог к мольеровскому театру. Первый же  круг его комедий открывается «Смешными жеманницами» — сочинением, написанным в 1659 году. По всем внешним признакам это фарс: пьеса одноактная, в прозе, с грубоватыми шутками, побоями, раздеванием, но сам Мольер предпочитал называть её комедией.  «Жеманницы» ошеломили зрителей своей открытой злободневностью, русский перевод не совсем точен. Речь в пьесе идёт о «прециозницах» и прециозности, а не о жеманстве вообще. Прециозность, царившая в столичных салонах, была одновременно и образом жизни, и манерой одеваться, и философическим размышлением, и стилем искусства. Объединял разнообразные проявления прециозности упрямый отказ признать и принять действительность в её земном, плотском, то есть неизменном и грубом, обличье, в её природной и социальной подлинности. С точки зрения автора «Смешных жеманниц» эти изысканные претензии на создание идеального оазиса, уголка рукотворного парадиза выглядели бредовыми химерами, за которыми скрывалось лицемерное притворство. Ни подлинного благородства души, ни подлинной тонкости вкуса, ни подлинной телесной красоты, ни даже подлинной учтивости – всё кривлянье, румяна, подделка.

Начало мольеровской зрелости отмечает комедия «Урок мужьям», написанная в 1661 году. Имя главного героя пьесы, Сганареля, уже являлось у Мольера. От комедии к комедии зовущийся этим именем персонаж будет, конечно, обретать различные черты, но какие-то свойства остаются постоянными и придаются даже тем лицам, которые названы иначе – от Арнольфа из «Урока жёнам» до Аргана из «Мнимого больного». Их связует неумение видеть вещи в подлинном свете, маниакальная зачарованность своими заблуждениями, наивное самодовольство, подозрительность, неприспособленность к нормальной жизни, замкнутость в призрачном внутреннем мирке.

Неслыханным успехом у зрителей пользовалась комедия «Урок жёнам», вокруг которой разгорелись нешуточные страсти. Недоброжелатели осуждали и называли её дурной комедией, называли автора выскочкой и, вдобавок ко всему, открыто обвиняли Мольера в неуважении к религии. В сущности, спор между Мольером и его противниками идёт о поэтике того утверждающегося стиля в искусстве, который потом назовут классицизмом.

Трилогия «Тартюф», «Дон Жуан» и «Мизантроп» — высшее достижение Мольера, но одновременно и граница перелома в его представлении о человеке, искусстве, самом себе. Мольеровское восприятие мира и своей роли в нём после этого триптиха меньше побуждает к уверенному наставительству. Мольер теперь всё больше занят зрелищной, чисто театральной стороной дела, он не столько ищет новых тем, характеров, ситуаций, сколько разрабатывает другие повороты, непривычные интонации, неожиданные средства в передаче и воплощении уже найденного однажды. «Лекарь поневоле», «Мизантроп», «Господин де Пурсоньяк», «Скупой» и другие комедии хорошо демонстрируют нового Мольера.

Каждому поколению свойственно отбирать из классики то, что именно ему необходимо, и толковать классику так, как требуют его именно запросы и устремления.

Всем своим подлинным творцам искусство дарит толику бессмертия. Бессмертие Мольера – особого рода, какое суждено лишь немногим, великим из великих. Тартюф и Журден, Гарпагон, Данден и Дон Жуан принадлежат не только культуре. Едва родившись, они вернулись туда, откуда пришли на подмостки, — в саму жизнь, и по сей день присутствуют в наших житейских мыслях, в нашем житейском языке. Нам в назидание и радость даны они Мольером – нашим вечным спутником, наставником, целителем.

 С произведениями Мольера вы можете познакомиться в отделе художественной литературы, ауд 311, к. А.

Реклама