22 апреля — 115 лет со дня рождения В. В. Набокова, русского писателя

 4236_1_20100422111521wsВладимир Владимирович Набоков родился в семье известного юриста и общественного деятеля, одного из основателей партии народной свободы, чаще называвшейся кадетской. До революции Набоков успел окончить Тенишевское училище, отличавшееся внесословной демократичностью и высоким уровнем преподавания. Ещё в училище Набоков издал за свой счёт первый сборник стихов, который был полностью посвящён первой любви молодого поэта. После октябрьского переворота семья Набоковых оказалась в Крыму, а весной 1919 года в числе других беженцев покидает Россию, как выяснилось позже, навсегда. Осознание потери всего, чем была для Набокова Россия, пришло в Кембридже, где он учился в 1919-1922 годах и именно здесь он начинает разрабатывать золотые копи ностальгии, которых ему хватило на всю жизнь. Последующие пятнадцать лет Набоков живёт в Германии. В начале 20-х годов Берлин был литературной и интеллектуальной столицей эмиграции; русских было очень много, они занимали целые кварталы Берлина. В 1922 году на одном из эмигрантских собраний в Берлине был убит В. Д. Набоков, заслонивший П. Милюкова от пули монархиста. Смерть отца потрясла Набокова и поставила его в иные отношения с потусторонним; вера в Бога впервые была поставлена под сомнение, которое в дальнейшем привело к нарочито прокламируемому атеизму. В 1925 году он женился на Вере Слоним, которой посвятил все свои книге. В 1934 году родился сын Дмитрий – лучший, после отца, переводчик русских книг Набокова на английский язык. Берлинский период жизни Набокова – самый плодотворный в его литературной биографии. В это время написаны почти все его русские вещи: «Машенька», «Защита Лужина», «Приглашение на казнь», «Дар». В берлинской газете «Руль» — до самого её закрытия в 1931 году – он печатает стихи, переводы, рассказы, рецензии.

В 1937 году Набоков переехал в Париж, где жил и работал до отъезда в Америку в 1940 году. Набоков вошёл в русскую литературу на излёте серебряного века. Его ранние стихи напоминают начальные репетиции оркестра. Многие критики отмечали его строгую классическую школу и необыкновенную переимчивость, то есть писание «под». Набоков начал писать, примеряя разные поэтические одежды «и всё привередничал». В 1923 году выходят сразу два сборника его стихов – «Горний путь» и «Гроздь».

 Когда с небес на этот берег дикий
роняет ночь свой траурный платок,
полушутя, даёт мне Сон безликий
небытия таинственный урок.

 Я крепко сплю, не чая пробужденья;
но день встаёт, и в лучезарный миг
я узнаю, что б ы л и сновиденья
и что конца ещё я не постиг.

В 1930-е годы Набоков пишет значительно меньше стихов, но они получают уже иное качество – в них совершенно отсутствует сентиментальность, они обретают кристальную чистоту и ясность.

 Мы с тобою так верили в связь бытия,
но теперь оглянулся я – и удивительно,
до чего ты мне кажешься, юность моя,
по цветам не моей, по чертам недействительной!

По мнению Набокова, настоящее искусство отражает не жизнь, а наскоки жизни на искусство; то, чем занимается писатель, есть не описание «настоящей» жизни, а лишь её многочисленных моделей, которые своим правдоподобием могут сбить с толку доверчивого читателя. Тёплое мерцание деталей и их согласный ход в повествовании завораживают (замораживают) взгляд читателя, в чистом поле зрения которого начинает прорастать созданная писателем дивная галлюцинация. Этот заворожённый взгляд и создаёт иллюзию холодности самого автора. И всё же: редкий читатель не обожжёт душу о такой «холодный» набоковский текст: «Совершенно прелестно, совершенно безлюдно. Но что же я-то тут делаю, посреди стереоскопической феерии? Как попал я сюда? Точно в дурном сне, удалились сани, оставив на страшном русском снегу моего двойника в американском пальто на викуньевом меху. Саней нет как нет; бубенчики их – лишь раковинный звон крови у меня в ушах. Домой – за спасительный океан! Однако двойник медлит. Всё тихо, всё околдовано светлым диском над русской пустыней моего прошлого». Рождённый аристократом и принципиальный эгоцентрист по убеждению, Набоков тем не менее думал о всей разбросанной по долам и весям Западной Европы эмиграции, думал о расколотой российской общине, о загубленном двадцатом веке, но также – и о неизбежности затягивания сверхболезненных ран и глубочайших шрамов. Ученик просветителей, вскормивших многих гигантов русской литературы начиная с Пушкина, Набоков знал, что законом истории является постепенная гармонизация крайности и возвращение к органичному пути развития. За свою посмертную судьбу он был по-олимпийски спокоен. «Мне-то, конечно, легче, чем другому, жить вне России, — писал он под занавес «Дара», своего любимого детища, — потому что я наверняка знаю, что вернусь, — во-первых, потому что увёз с собой от неё ключи, а во-вторых, потому что всё равно когда, через сто, через двести лет, — буду жить там в своих книгах, или хотя бы в подстрочном примечании исследователя».

 Взять произведения Владимира Набокова вы можете в отделе художественной литературы, ауд. 311, к. А.

 

 

 

Реклама