Когда тема обеих революций ушла из официальной повестки, исследователи смогли сконцентрироваться на науке, а не на политике. Несколько книг, вы­шед­ших в последнее время, не навязывают конструкты, не дают одно­знач­ных оце­нок, а пытаются восстановить контекст. Основываясь на дневниках, вос­по­минаниях, периодических изданиях, документах, историки разбира­ются с важ­ными явлениями и событиями 1917 года.

Давид Мандель. «Петроградские рабочие в революциях 1917 года (февраль 1917 года — июнь 1918 года)». Издательство «Новый хро­нограф». М., 2015

Имя Давида Манделя связано с амстердамским Международным институтом исследований и об­ра­зования (IIRE) — авторитетнейшей ор­га­ни­зацией, занимающейся изучением мирового рабочего дви­же­ния. Автор рассматривает отношение петро­град­ских рабочих к событиям 1917 года. Отноше­ние это ме­нялось со временем, постоянным оно вовсе не бы­ло. Раньше рабочих представляли либо бес­по­мощ­ной недалекой массой, которой легко ма­ни­пу­ли­ро­ва­ли проходимцы, либо не­сги­баемыми бор­ца­ми, объединенными единым порывом. Разу­ме­ется, на деле в 1917 году квалифицированные рабочие, фабричные и заводские (между ними су­ще­ству­ет принципиальная разница), не проявляли ни единодушия, ни наив­но­сти. Ман­дель рассматривает настроения, симпатии и их динамику в раз­ные момен­ты это­го года. Его исследование основано на разнообразном, ценнейшем, ред­ком ма­териале. Документы, донесения, воспоминания…

Единодушия у рабочих не было, зато были определенные политические при­стра­стия. Среди рабочих были представители почти всех политических взгля­дов и движений. Однако Мандель отмечает, что вскоре после Февраля (под­дер­жан­ного большинством) в среде рабочих появляется разочарование в ре­во­лю­ции. Долгожданное Временное правительство не смогло улучшить по­ло­же­ние рабочих. Напротив, новая власть продолжала относиться к про­мыш­лен­ным рабочим не как к классу, но (как и старая) как к таким свое­об­раз­ным кре­стья­нам, не понимая и не соотнося их со своими интересами и зада­ча­ми. Вре­мен­ное правительство стало безответственно давать обещания, даже не за­ду­мы­ваясь об их выполнении.

Однако промышленные рабочие были уже сформированной группой, могли выступать от своего имени и отстаивать свои интересы. Большевики обладали серьезным влиянием на рабочих, но на заводах были и сторонники Учре­ди­тель­ного собрания, неготовые к диктатуре пролетариата. 1917 год рас­сма­три­ва­ется как история совпадений самосознания рабочих и интересов по­ли­ти­че­ских партий. Совпадение и расхождение этих интересов и определило даль­ней­шую судьбу России.

Федор Гайда. «Власть и общественность в России: диалог о пути политического развития (1910–1917)». Издательство «Русский фонд содействия образованию и науке». М., 2016

Распространенное мнение: революция 1917 года случайна. Набор трагических совпадений привел к масштабным последствиям. «От ничтожной причины — к причине, / А глядишь — заплутался в пустыне, / И своих же следов не найти». Думать так очень комфортно: как минимум не приходится разбираться в этих самых причинах. Наверное, это реакция на советское объяснение революции.

Книга Федора Гайды рассматривает период с 1910 по 1917 год. Автор задался целью проследить от­но­ше­ния между властью и общественностью, ко­то­рые привели к семнадцатому году. В заглавии идет речь про диалог, хотя книга, ссылаясь на тысячи источников, доказывает, что одной из причин краха им­перии как раз и было отсутствие диалога, его практическая невозможность.

Чехарда правительств, дум, отсутствие политической культуры как у верхов, так и у общественности стали препятствием для возможности построения полноценного общества в начале ХХ века. Автор отмечает замечательный (но далеко не единичный) момент: в 1915 году депутаты думы обращались к верховной власти с предложением разделить всю полноту ответственности за государство в сложный военный период истории. Эти заявления центристов были безответственным популизмом. Кризис тотального непонимания про­дол­жался и усугублялся. Власти последовательно отдаляли всех, кто мог бы хоть как-то участвовать в наведении мостов, об­ще­ствен­ность ра­ди­ка­ли­зи­ро­ва­лась и сама уже все меньше хотела диалога.

Федор Гайда скрупулезно рассматривает настроения политизированной части общества, смену мнений власти и пишет книгу о последовательном не­по­ни­ма­нии, а не просто череде случайностей. Кстати, цитата Ходасевича выше приве­де­на неслучайно: автор к каждой главе приводит эпиграф из поэтов Сере­бря­но­го века, находя в стихах отражение тотальной потери коммуникации.

Владимир Джунковский. «Воспоминания (1915–1917)». Т. 3. Издательство им. Сабашниковых. М., 2016

Третий том воспоминаний Владимира Федоровича Джунковского начинается с его отставки с места товарища министра внутренних дел и коман­дую­щего Корпусом жандармов, а заканчивается полной отставкой и назначением персональной пенсии в январе 1918 года. Перед нами прекрасно ком­мен­ти­рованный том воспоминаний. Джун­ков­ский описывает, как русская армия всего за три года теряет всяческую боеготовность и прак­ти­че­ски полностью разлагается. Начинаются эти процессы вовсе не с отречения и «дозволения младшим чи­нам ездить в трамваях» (оказывается, до февраля 1917 года это было запрещено), а несколько раньше. Это не вполне ожидаемый взгляд на 1917 год — глазами генерал-лейтенанта действующей армии. Кстати сказать, Джунковский пользовался заслуженным уважением своего 3-го Сибирского армейского корпуса. В сентябре солдатский комитет избирает его на должность командующего. Владимир Федорович опи­сывает свои повседневные заботы по поддержанию корпуса, но он способен обобщать, его опыт позволяет видеть ситуацию и со стороны.

Биография Джунковского необыкновенна. С 1891 года он адъютант великого князя Сергея Александровича, московского губернатора, убитого бомбой в 1905-м; затем — губернатор Москвы; в 1913 году был назначен товарищем министра внутренних дел и командующим Отдельным корпусом жандармов. Запретил использовать в качестве осведомителей учащихся, студентов и сол­дат, дабы не «развращать неокрепшие умы» политическим сыском. Вот его слова о легендарном провокаторе: «Я слишком уважал звание депутата и не мог допустить, чтобы членом Госдумы было лицо, состоящее на службе в депар­та­мен­те полиции, и поэтому считал нужным принять все меры к тому, чтобы из­бавить от нее Малиновского». В немилость Джунковский попадает не за «из­лиш­ний либерализм», а за донесения об оргиях Распутина в мос­ков­ском «Яре». Просится на фронт, с честью служит, не разделяя заботу о солдате и вы­пол­не­ние воинского долга.

В 1917 году в дневниках много показного недоумения. Не уверен, что опытный царедворец в действительности так удивлялся происходящему. В описании со­бытий, могущих стоить жизни, автор отклоняется от сухого слога, и в за­пис­ках становится заметна весьма язвительная ирония.

Судьба Владимира Федоровича Джунковского после революции складывается неожиданно, а некоторые моменты до сих пор не прояснены. После нескольких арестов он оказывается на свободе по личному распоряжению Дзержинского. Многие историки настаивают на его участии в организации работы ВЧК в ка­честве консультанта. Некоторые утверждают, что именно он разработал опе­ра­цию «Трест»  . Доподлинно известно, что в конце 1920-х Джунковский с ор­га­на­ми уже не сотрудничает, работает церковным сторожем, смотрителям маяка в Крыму, дает уроки французского. Вернувшись из Крыма в Подмосковье в 1938 году, 72-летний бывший губернатор Москвы был арестован и расстре­лян.

«Россия 1917 года в эго-документах. Воспоминания». Издательство «Политическая энциклопедия». М., 2015

В книгу вошло 24 документа о 1917 годе в России. Эти воспоминания печатаются впервые, написаны они в разных местах и в разное время, принадлежат людям с различным образованием, личным опы­том, положением в обществе, идеологией. Поч­ти все они — совершенно безвестные очевидцы со­бы­тий. Тексты структурированы по семи раз­де­лам, объединенным не сходством, а противо­ре­чи­ем, разнонаправленной оптикой: верхи — низы, cто­ли­ца — периферия, фронт — тыл, свои — чужие, жен­щи­ны — мужчины, взрослые — дети, город — деревня.

Составители старались избежать так называемой вторичной памяти, когда автор принимает распространенные идеологические штампы или растиражи­ро­ванные анекдоты за собственные воспоминания. Им предельно важно понять не эмоциональное состояние автора в момент написания мемуаров, а само ощущение 1917 года.

Составители не собираются навязывать нам единое представление, они даже не пытаются показать 1917-й во всем многообразии. Зато они дают необык­но­вен­ную возможность почувствовать очень личные ощущения людей. Пред­ста­вить этот год не высеченной в мраморе последовательностью офи­ци­аль­ных со­бы­тий, а тысячей маленьких, иногда совершенно бытовых происшествий.

Заметно, что и время, и пространство в революционные годы перестает быть линейным (собственно, об этом прямым текстом написано во вступлении). То, что в 1910-м занимало не больше пяти минут, в 1917-м производится неверо­ят­но долго, по-другому и требует невероятного количества усилий. И «долго» здесь может равняться и часу, и году, и нескольким минутам. Нагрузка пяти минут «революционных» может равняться напряжению мирных годов. Мол­ние­нос­но может быть принято решение о жизни и смерти —и мгновенно реализовано.

Источник:arzamas.academy

Реклама