Вчера исполнилось 140 лет со дня рождения Александра Грина.

Грин был не только великолепным пейзажистом и мастером сюжета, но и еще очень тонким психологом. Он писал о неизученности и могуществе природы, о самопожертвовании, мужестве — героических чертах, заложенных в самых обыкновенных людях. Наконец, очень немногие писатели так чисто, бережно и взволнованно писали о любви к женщине, как это делал Грин.

Литературное наследие Грина гораздо шире, многообразнее, чем это можно предположить, зная писателя лишь по его романтическим новеллам, повестям и романам. Не только в юности, но и в пору широкой известности Грин наряду с прозой писал лирические стихи, стихотворные фельетоны и даже басни. Наряду с произведениями романтическими он печатал в газетах и журналах очерки и рассказы бытового склада. Последней книгой, над которой писатель работал, была его «Автобиографическая повесть», где он изображает свою жизнь строго реалистически, во всех ее жанровых красках, со всеми ее суровыми подробностями.

По случаю 140-летия Александра Грина Роман Сенчин вспоминает о его судьбе и самом главном произведении.

До недавних пор я не любил «Алые паруса», называл их презрительно сказочкой, утешением для слабых. Сам я как читатель искал и ищу, требую от литературы правды жизни. А в реальности история Ассоль и Грэя практически невозможна, и, значит, она не может быть материалом для настоящей литературы. Но…

Но теоретически, с какой-то там долей вероятности, Грэй мог встретить Ассоль, мог узнать о ней от ее соседей и приплыть к ней на алых парусах. Раньше эту долю я отметал, а в последние годы она почему-то все растет и увеличивается в моем воображении, и, быть может, годам к семидесяти я буду называть «Алые паруса» реализмом. Впрочем, уже и сейчас, почти пятидесятилетним, я чувствую неловкость за себя, рубившего про «сказочку», «утешение»…

Хорошо, что жанр статей к юбилеям и памятным датам возродился. В 1990-е с ним жестоко боролись, злобно высмеивали. Впрочем, была в этом польза: «датские» статьи советского времени получались однообразно хвалебными, сейчас же они — повод вспомнить, взглянуть с одной и с другой стороны. 140-летие Александра Грина подтолкнуло меня перечитать многие из его вещей, узнать лучше его биографию.

Удивила параллель образов Грина и Бажова. Оба не только как писатели, но и как живые люди не увязываются у меня с Гражданской войной, советской эпохой. Бажов словно бы писал в веке XIX, а Грин будто бы вовсе жил не в России и о России мало что слышал. Хотя я помню сказы Бажова о Ленине, есть рассказы про революционеров, эпизоды про Гражданскую у Грина. Но оба творили в основном в других измерениях, создавали другие вселенные. Как, кстати сказать, и Александр Беляев.

Грин и Бажов в большей, Беляев в меньшей степени — занимались в юности революционной деятельностью. И все трое, почти ровесники, пошли к эсерам.

Есть писатели, чьи биографии ярче и известны больше, чем их произведения; есть те, у кого биографии пресные и тусклые, а произведения — полная им противоположность. У Грина, по-моему, книги конгениальны его судьбе, и в то же время сложно найти в русской литературе автора, так мало использовавшего именно автобиографический материал. Опыт — да, но переплавка шла серьезная.

По сути, жизнь Грина могла бы без всяких модных у нынешних кинематографистов домыслов стать захватывающим байопиком. Родился в городке Слободском неподалеку от «обывательской» Вятки, откуда с детства мечтал вырваться. Матрос на Черном море, рыбак, рабочий в железнодорожных мастерских, золотоискатель, лесоруб, шахтер, солдат-дезертир и царской армии, а затем и Красной, эсеровский пропагандист по кличке Долговязый. Почти два года заключения в Севастопольской тюрьме — позже Грин не захотел посмотреть на нее даже издали: «вспоминать могу, видеть — нет».

Освобожденный в 1905-м по амнистии, он отправился в Петербург к любимой женщине и одновременно товарищу по партии Екатерине Бибергаль. Но прежние отношения возродить не получилось, и он выстрелил в нее из револьвера. Чуть не убил. Врачам и полиции Бибергаль не призналась, как получила пулю в грудь. Но вскоре Грин снова оказался в тюрьме, где его под видом невесты навещала другой товарищ — Вера Абрамова, ставшая позже его женой.

Ссылка в Тобольскую губернию — откуда Грин бежал через несколько дней в родную Вятку. Отец раздобыл ему фальшивый паспорт, по которому будущий писатель жил несколько лет.

В конце 1906 года стали публиковаться рассказы. Первые подписывал псевдонимами, а потом взял, слегка изменив, свое имя: автором дебютной книги «Шапка невидимка» указан «А. С. Гринъ». Полиции не составило труда установить, что беглый ссыльный Александр Степанович Гриневский и литератор А. С. Грин — одно и то же лицо.

Так он угодил в очередную тюрьму, а оттуда, после года заключения, отправился в Пинегу Архангельской губернии. Так что и на Русском Севере Грину пожить довелось.

Важно, что к моменту ареста с революционерами он уже разошелся, стал популярным и обеспеченным автором, водил знакомства с тогдашними литературными звездами первой величины — Куприным, Брюсовым, Леонидом Андреевым. И, подобно Леониду Андрееву, начав с реализма, Грин быстро перешел к мистике, символизму, некоей готике. Недаром критики и до революции, и после саркастически сравнивали его с Эдгаром По. Вот, например, из статьи Г. Лелевича:

«„Русский современник” и „Россия” переполнены фантастикой самой разнообразной. Вот, например, фантастика старого подражателя заграничным „писателям ужаса” Грина. Его рассказ „Крысолов”… отличается от фантастических новелл Эдгара По… главным образом, меньшей талантливостью, меньшим мастерством и более бредовым характером вымысла…»

Я согласен с таким определением. Бóльшая часть творческого наследия Грина это более, а зачастую менее удачное подражание Эдгару По. Наверное, не напиши он «Алые паруса», мы — «массовый читатель» — не знали бы о таком писателе, как не знаем о сотнях достаточно талантливых его современников. Но «Алые паруса» — произведение уникальное, может быть, и вечное, и оно тянет за собой и «Бегущую по волнам», и «Блистающий мир», и десятки других его произведений…

Не случись Октябрьская революция, Грин, скорее всего, остался бы писателем пресловутого второго ряда. Как и Серафимович, Сергеев-Ценский, Алексей Толстой, Шишков. Все они начали печататься в начале века, имели известность и даже популярность, но на прижизненное, а тем более на посмертное восхождение на литературный Олимп ничто не указывало.

Революция и Гражданская война не только породили плеяду талантливейших «мальчиков» вроде Гайдара, Платонова, Шолохова, явившихся со своим языком, со своей динамикой, но и «дореволюционным» словно бы дали новое дыхание. Серафимович «Железного потока» — это не Серафимович «Города в степи», Шишков «Ватаги» — не Шишков «Тайги», Толстой «Сестер» и «Гадюки» — не Толстой «Чудаков». И Александр Грин «Алых парусов», литератор со вроде бы давно сложившейся репутацией, — не тот Александр Грин, что написал «Зурбаганского стрелка», «Дьявола оранжевых вод»…

Историки литературы говорят, что сюжет «Алых парусов» пришел к нему еще в 1916 году. К счастью, в то время замысел не превратился в произведение — это наверняка получилась бы одна из гриновских повестей. Судьбе угодно было помучить автора, загнать в угол, извести несчастной любовью к юной девушке его, сорокалетнего испитого человека, чтобы получилось настоящее, единственное в своем роде.

Суровый и подчас жестокий критик, автор романа «Восстание мизантропов» Сергей Бобров так отозвался на публикацию «Алых парусов»:

«Видно, как автора перемолола революция, — как автор уходит в удивительное подполье, как исчезает красивость, мелкая рябь излишества, как она подменяется глубоким тоном к миру, как описание уходит от эффектов и трюков, — к единственному трюку, забытому нашими точных дел мастерами, — к искусству…»

Очень верное замечание. По-моему, ни до, ни после Грину не удалось достичь такой лаконичности, точности и остроты слов, поэтичности слога. Вот как начинается написанный в одно время с «Алыми парусами» рассказ «Корабли в Лиссе», который сам Грин считал одним из самых удачных своих произведений:

«Есть люди, напоминающие старомодную табакерку. Взяв в руки такую вещь, смотришь на нее с плодотворной задумчивостью. Она — целое поколение, и мы ей чужие. Табакерку помещают среди иных подходящих вещиц и показывают гостям, но редко случится, что ее собственник воспользуется ею как обиходным предметом. Почему? Столетия остановят его? Или формы иного времени, так обманчиво схожие — геометрически — с формами новыми, настолько различны по существу, что видеть их постоянно, постоянно входить с ними в прикосновение — значит незаметно жить прошлым? Может быть, мелкая мысль о сложном несоответствии? Трудно сказать. Но — начали мы — есть люди, напоминающие старинный обиходный предмет, и люди эти, в душевной сути своей, так же чужды окружающей их манере жить, как вышеуказанная табакерка мародеру из гостиницы „Лиссабон”. Раз и навсегда, в детстве ли или в одном из тех жизненных поворотов, когда, складываясь, характер как бы подобен насыщенной минеральным раствором жидкости: легко возмути ее — и вся она в молниеносно возникших кристаллах застыла неизгладимо… в одном ли из таких поворотов, благодаря случайному впечатлению или чему иному, душа укладывается в непоколебимую форму. Ее требования наивны и поэтичны: цельность, законченность, обаяние привычного, где так ясно и удобно живется грезам, свободным от придирок момента. Такой человек предпочтет лошадей — вагону; свечу — электрической груше; пушистую косу девушки — ее же хитрой прическе, пахнущей горелым и мускусным; розу — хризантеме; неуклюжий парусник с возвышенной громадой белых парусов, напоминающий лицо с тяжелой челюстью и ясным лбом над синими глазами, предпочтет он игрушечно-красивому пароходу. Внутренняя его жизнь по необходимости замкнута, а внешняя состоит во взаимном отталкивании».

Глубокие наблюдения, сильные образы, очевиден писательский ум, а не только талант. Но читать, вникать в суть — трудно. Текст как спрессованная глина… А вот начало «Алых парусов»:

«Лонгрен, матрос „Ориона”, крепкого трехсоттонного брига, на котором он прослужил десять лет и к которому был привязан сильнее, чем иной сын к родной матери, должен был наконец покинуть эту службу.

Это произошло так. В одно из его редких возвращений домой, он не увидел, как всегда еще издали, на пороге дома свою жену Мери, всплескивающую руками, а затем бегущую навстречу до потери дыхания. Вместо нее, у детской кроватки — нового предмета в маленьком доме Лонгрена — стояла взволнованная соседка.

— Три месяца я ходила за нею, старик, — сказала она, — посмотри на свою дочь.

Мертвея, Лонгрен наклонился и увидел восьмимесячное существо, сосредоточенно взиравшее на его длинную бороду, затем сел, потупился и стал крутить ус. Ус был мокрый, как от дождя».

Кажется, сам Грин не называл свои «Алые паруса» феерией, ограничиваясь жанром «повесть». Мне определение «феерия» тоже не нравится. Скорее, поэма в прозе…

Мы, советские дети 1970-х, жили словно бы окутанные алыми парусами. Для наших родителей одним из символов оттепели был фильм по этой повести с Анастасией Вертинской и Василием Лановым в главных ролях, они слушали рок-оперу «Алые паруса», в газете «Комсомольская правда» первым делом искали полосу «Алый парус»; когановская пиратская бригантина подымала именно алые паруса… И книга Грина была у них всегда рядом — ею лечились, укреплялись, черпали из нее силы.

Меня она с того самого детства раздражала, но и притягивала. И я часто ее перечитывал, злясь на себя, на автора, на родителей. Но магия, или, как нынче принято говорить, химия, не отпускала. И вот после сорока лет пребывания на Земле, написав кучу, как я считаю, беспощадно-честных книг, нигде не отступив от правды жизни, мне захотелось создать нечто подобное «Алым парусам». И я понимаю, как это сложно, почти невозможно.

Загадочный художник Андрей Платонов, писавший то ли утопии, то ли антиутопии (даже его «Котлован» не так однозначен, как его трактовали в годы перестройки и по традиции трактуют и нынче), был строгим большевиком (хотя с его партийностью до сих пор много неясного) в критике и публицистике. В рецензии на одну из посмертных книг Грина он писал о развязке «Алых парусов», перед тем несколько раз напомнив, что Грэй богат и может позволить себе «бесцельно путешествовать по морям», так:

«Уйдя на корабле в открытое море своего взаимного двойного одиночества, Грэй и Ассоль, в сущности, не открывают нам секрета человеческого счастья, — автор оставляет его за горизонтом океана, куда отбыли влюбленные, и на этом повесть заканчивается. Повторяем, что на самом деле, в истинном значении, свое счастье Грэй и Ассоль могли бы обрести лишь в каком-то конкретном отношении к людям из деревни Каперны, но они поступили иначе — они оставили народ одиноким на берегу. Если Грэй и особенно Ассоль представляют собой, как хотел этого автор, ценные человеческие характеры, то их действия порочны. По замыслу Грина, Ассоль и Грэй — люди особого, лучшего качества; в них есть высшая, страстная поэтическая сила, почти неприсущая прочим людям. Но какое значение имеет эта их сила для действительности? И еще вопрос: покинув Каперну, некое все же реальное место мира, где родилась и выросла во всем своем своеобразии Ассоль, — спрашивается, не расточат ли влюбленные свое счастье в самое краткое время, поскольку у них для этого счастья теперь ничего не осталось, кроме собственного сердца и одиночества? Из чтения повести мы убедились, что высшая натура Ассоль сложилась из реальных, „низких” элементов — из бедной, несчастной судьбы ее отца, ранней потери матери, сиротства, отчуждения детских подруг и т. п. Но ведь и „высшее” быстро расходуется, если оно беспрерывно не питается „низшим”, реальным. А чем питаться Ассоль и Грэю в пустынном море и в своей любви, замкнутой лишь самой в себе? Нет, тот народ, оставленный на берегу, единственно и мог быть помощником в счастье Ассоль и Грэя. Повесть написана как бы наоборот: против глубокой художественной и этической правды. Может быть, именно поэтому автору приходится пользоваться языком большой поэтической энергии, чтобы отстоять и защитить свой искусственный замысел, и эта поэтическая энергия сама по себе есть большая ценность…»

На эту рецензию Платонова я наткнулся несколько лет назад благодаря книге Алексея Варламова о Грине, вышедшей в серии «Жизнь замечательных людей». Кстати сказать, книга очень ярко написана, способна если и не влюбить человека в гриновскую прозу, то уж точно попытаться с ней познакомиться…

Наверное, именно то, что заметил Платонов, раздражало меня в «Алых парусах». Подростком я не мог сформулировать, но чувствовал, что развязка «порочна». Да, земляки травили Ассоль, да, она была в Каперне чужой, но… Именно — но: но что ждет Ассоль и Грэя дальше, без народа? Ассоль станет богачкой и забудет о прошлой своей жизни, как о страшном сне? У нее появятся слуги, она начнет отдавать приказы?.. Многие писатели любят ставить точку там, где вроде бы должно начаться самое важное…

Память о Грине увековечена в разных местах России, где он жил (Киров, Слободской, Архангельск, Петербург, Чусовой, Москва), но по-настоящему Грина можно почувствовать в Крыму. Особенно в Феодосии, которая словно иллюстрирует разом все созданные в воображении писателя города и поселки страны, получившей после его смерти название Гринландия.

В Феодосии в царское время он сидел в тюрьме — сюда, спасая от пьянства, в 1924 году привезла его третья жена Нина Николаевна. Грин тогда был богат, книги выходили одна за другой (в одном только 1925-м — семь, в 1927-м — восемь!)… Через семь лет нищим, полузапрещенным, он умирал километрах в двадцати от Феодосии и от моря в крошечном городке Старый Крым.

И в Феодосии, и в Старом Крыму есть дома-музеи Грина. Феодосийский — если не по экспозиции, то по местоположению — один из лучших, в каких я бывал. В Старом Крыму — наверное, один из самых печальных. Крошечный домик, почти никаких вещей. Последний приют перед кладбищем, прячущемся в лесу неподалеку.

Не знаю, насколько книги Грина популярны у нынешних подростков, да и людей примерно моего возраста. Кажется, не очень. В приключенческом, фантастическом (или, вернее, фэнтезийном) жанрах появилось много новых, более созвучных времени произведений. Насильно Грина не удержать в первом ряду русской литературы, но напоминать о нем нужно. У него есть произведения, которые этого стоят.

Материал с сайтов «Горький», «Фанлаб»

Более подробно почитать об Александре Грине можно в статье В. Вихрова «Рыцарь мечты» и А. Довбни «Капитан сочиненных морей»