Первого сентября скончался Владислав Крапивин, автор множества книг для детей и подростков. 

Умер, писатель моего детства. Его имя прочно связано с летом, каникулами, детской библиотекой. Сначала читаешь по списку, крестиком отмечаешь прочитанное, а потом то, что любишь. В Свердловской области он был вообще культовым автором. Спасибо за прекрасный мир, в который мы верили, мир дружбы, приключений, чести и обязательно победы добра и справедливости.

Мышлявцева В. И. зав. сектором (отдел абонементов)

Он родился в Тюмени, накануне большой войны, 14 октября 1938 года. После окончания школы он поступил на факультет журналистики в Свердловский университет, и уже в студенческие годы стал сотрудничать в ряде местных периодических изданий. Но и любовь к миру детства не отпускала — примерно в то же время начинается его дружба с ребятами-подростками: совместные походы, занятия фехтованием наталкивают на идею создать детский клуб на основе самоорганизации. Так родился отряд «Каравелла», объединяющий всех, кто стремится жить насыщенной творческой жизнью. Долгие годы писатель был его Командором: учил ребят мастерить модели кораблей, делать воздушных змеев, фехтовать, писать заметки в детские журналы. «Каравелловцы» строили яхты, ходили в походы, снимали фильмы на киностудии «ФИГА» (фильмы исторические, гениальные, артистические), выпустили несколько книг. У них был свой флаг, форма, звания и программа. Рассказывают, что желающему вступить в отряд новичку следовало в торжественной обстановке, при зажжённых свечах произнести клятву, принять законы отряда и обещать быть надёжным и верным «Каравелле».

Работать молодой журналист пошёл в газету «Вечерний Свердловск», а затем и в журнал «Уральский следопыт», где были напечатаны его первые сочинения. Вскоре и собственная книжка появилась — сборник рассказов «Рейс Ориона» (1962), за ней вторая, третья — все о ребятах и для ребят. И вот уже Владислав Крапивин — профессиональный писатель, один из самых способных и многообещающих, с которым сотрудничает даже столичный журнал «Пионер».

Рис. Е.Медведева к сказочной повести В.Крапивина «Ковёр-самолёт»

Неудивительно, что его книги заметили — они здорово выделялись на фоне тогдашней литературы для детей, хотя порой у читателей слегка закладывало уши от грохота барабанов и звука пионерских горнов, к которым имели странную склонность крапивинские герои. Многим, однако, пришлось по душе другое: своеобразный романтический взгляд писателя на мир и его искренняя озабоченность ребячьими проблемами. Это ведь редкость, когда взрослый твёрдо знает, что, у «каждого десятилетнего человека могут быть и большие несчастья, и большие тревоги. И трудов ему хватает, и забот. И всякая боль ещё сильнее, чем у взрослого».

Писал Крапивин всё больше о мальчишках — наивных мечтателях, прямодушных, искренних, умеющих дружить, любящих море и звёзды. Идеализировал, конечно. В жизни таких не каждому удастся встретить, так пусть хоть в книжках. Опять же, вот вам образец, пример для подражания.

Не потеряв своего лица, он чаще стал обращаться к фантастике, точнее, к той ее разновидности, которую принято называть «фэнтези» (его фантастическая повесть «Дети синего фламинго» получила в 1983 году премию «Аэлита»). Критики раздражённо ворчали, что писатель повторяется, ехидно называли его излюбленный жанр «пионерско-готическим» романом, «феодально-космическими фантазиями», упрекали в навязчивом стремлении поучать, наставлять и воспитывать. И часто забывали о цикле «Летящих сказок», куда входит одна из лучших повестей Крапивина «Ковёр-самолёт». «Летящие сказки» из тех книг, что возвращают ощущение свободного полёта, какое бывает лишь в детстве или во сне, возвращают «в тот удивительный мир, где всё свежо и нетленно, где жизнь бесконечна, а солнце всегда светит, цветут одуванчики, плывут облака и паруса и плещет океан живой искрящейся радости, поэзии без берегов» (Н.Никонов).

Крапивин — один из самых парадоксальных авторов современной детской и юношеской литературы. При всей своей колоссальной известности этот автор на удивление мало исследован серьезной критикой.

Для нас, детей 80-х, Крапивин, был религией. Был вопросом и ответом одновременно. На его книги в библиотеках записывались, ждали очереди и прочитывали за день. Потом приходили в себя неделю и перечитывали снова. Его книги были сном, из которого не хотелось возвращаться. Мне посчастливилось познакомиться с ним лично. Он приезжал в лагерь школьного актива. Это был конец августа 1991г. Страна гудела — путч, общая растерянность. Совершенно не понятно — что же дальше? В лагерь приезжали активисты, депутаты, похожие на небожителей, с лозунгами, горящими глазами, совершенно не убедительно предлагали нам совершенное будущее. И от визита Крапивина мы много не ждали. Но в заявленное время, перед креслами актового зала (не на сцене за столом), стоял совершенно земной человек, с добрыми газами и мягкой улыбкой. Он говорил не нам, а с нами. Смотрел не в будущее, а в наши глаза. Разглядывал лица, как будто хотел запомнить каждого, каждого услышать. Это было невероятное ощущение общности, как будто мы на те два часа стали единым сердцем, разумом. Те, кто читал книги Владислава Петровича прекрасно поймут это состояние, его испытывал каждый, кто читал. И это был совершенно невероятный талант Крапивина, его супер способность — объединять, давать возможность быть услышанным.

Мальцева М. В. гл. библиотекарь (отдел цифровых технологий и сервисов)

По просьбе «Горького» поэт и литератор Даниил Да написал о том, чем книги Крапивина дороги лично ему и почему их магия не исчезнет.

Мне сложно сказать что-то о книгах Крапивина сейчас, точнее — я не должен о них говорить. В крапивинский мир людям старше определенного возраста вход закрыт. Более того, писать о книгах Крапивина взрослый человек не имеет права — это не для него и не про него. В противном случае получается образцовая гадость, темный шкаф интерпретатора, из глубины которого ползут на карачках самодельные психоаналитические уродцы. Если вас не озарял нестерпимый свет этих книг, вы ничего в них не увидите и не поймете.

Меня в свое время пронзила «Голубятня на желтой поляне». Не помню, как к нам в дом попал журнал «Уральский следопыт» — скорее всего, его выписывал кто-то из соседей. В СССР, если забыли или не знаете, был книжный голод и многие узкопрофильные журналы выписывались ради многосерийных, растягивавшихся иной раз на несколько лет, публикаций романов и повестей. Наша семья, например, выписывала среди прочих журнал «Химия и жизнь», где между статей про память облученных полимеров и новые способы огнезащиты мягкой мебели затесался роман Клиффорда Саймака. Не знаю, что в шесть лет вставляло сильнее: безумные обложки Гарифа Басырова, психоделический текст Саймака или статьи, которые непонятно почему нравилось читать, хотя понятными их назвать было сложно. Все вместе это оказывало сильнейшее комплексное воздействие. Не менее сильно торкнул и «Уральский следопыт», в рубрике которого «Мой друг фантастика» в марте 1983 года началась публикация главного, на мой взгляд, крапивинского произведения — трилогии «Голубятня на желтой поляне».

То, что это именно трилогия, стало ясно много позже. До этого я был знаком только с «пионерским» Крапивиным — за год до «Голубятни» в журнале «Пионер» печатался роман ВК «Журавленок и молнии», вещь весьма болезненная, особенно для тех, кто рос в неполных семьях или был книжным задротом вроде меня, не знавшим, как мне тогда казалось, настоящей мальчишеской дружбы. У многих книг Крапивина есть такая властная особенность — они реальнее самой реальности, так что интенсивность чувств, испытываемых персонажами, способна ввести в кому. Отдельно меня вставляли иллюстрации художника Медведева — вроде бы позитивные, с округлыми мягкими линиями, но тоже несущие в себе заряд едва ощутимой тревоги.

«Голубятня» же не просто захватила — я моментально и бесповоротно туда выпал. И остался там, наверное, до сих пор. Я не могу сформулировать, что меня держит там, хотя много раз пытался это сделать. Это, пожалуй, единственный текст, вызывающий у меня абсолютную синестезию — смешение всех чувств. Конец лета или самое начало осени. Небольшой провинциальный городок, в котором ты никогда не был, но который знаком как сновидение: ты все там знаешь и помнишь. Запах нагретых досок, речной отмели. Невидимая угроза, вибрирующей тучей нависшая над старой башней. Все, что растянулось в этих описаниях на четыре строки, во мне живет одновременно — где-то в переносице. И в сердце, конечно.

К середине 1980-х Союз начал ощутимо подгнивать, и Крапивин, видимо, интуитивно зацепил эти вибрации. Зловещее нашествие непонятно чего, люди, оказывающиеся манекенами, и манекены, притворяющиеся людьми, уютный, набитый песком Бормотунчик, говорящий загадками и срабатывающий всего раз, и чудовищный финал, за которым стояло набранное прописными буквами «Продолжение следует». А продолжения-то и не было. Бог знает, как попал в наш южный городок этот номер «Уральского следопыта».

И вот тут меня здорово переклинило. Судьбы героев, оставшиеся неизвестными, желтоватая пухлая бумага, фантастические и зловещие иллюстрации Стерлиговой — все это поставило меня на грань сумасшествия. Я бредил этим старым городом и был всеми героями «Голубятни» сразу. Желание узнать, что было дальше, сформировало мой досуг — после школы я день за днем обходил букинистические магазины: первый, второй, третий, четвертый. На полках журналов было много «Юного натуралиста» и «Техники молодежи», реже попадался «Вокруг света» (там тоже публиковали фантастику), «Уральского следопыта» не было вообще.

Полтора года или что-то около того я прожил в бреду. Это чувство, наверное, похоже на несчастную влюбленность. Помню, что часто я просто выл, идя по осенней набережной от букиниста на улице Конституции к букинисту на остановке «Гостиница «Кубань». Вечерами я писал Крапивину письма, понимая при этом, сколько подобных писем он получает. Не отправил ни одного.

Потом, как это часто бывает в жизни несчастных людей, случилось чудо. В подвале дома у одноклассника нашлась полная подшивка «Следопыта» за 1983 год, чуть позже в «Букинисте» во время очередного обхода я нашел номера за 1984 год (там печаталась вторая часть трилогии «Праздник лета в Старогорске»), а потом родители, видя мои страдания, выписали этот несчастный «Следопыт» на дом, так что журналы с последней частью просто попадали в почтовый ящик.

Больше никогда мне не довелось испить такой полынной горечи. Все эти погибшие мальчишки, превращающиеся в ветерки и гуляющие по улицам пустого брошенного города, чудовищная станция Мост, которую непременно нужно взорвать, остановив бегущий по кругу поезд, самодельные заклинания и нерушимые клятвы, судьба, обреченность, надежда, непрерывный суицид — у меня, взрослого человека, до сих пор ноет сердце.

Это магия? Безусловно. В том виде, в котором она могла легально появиться в СССР. Есть ли в этой яркой мальчишеской дружбе что-то порочное? Да просто плюньте себе в лицо, если мыслите о крапивинских героях в таком аспекте. Зацепят ли книжки Командора новых мальчишек? К сожалению, не уверен. Мой сын прочел книгу с уважением к рекомендациям отца, но не более того. Значит ли это, что магия крапивинских книг исчезла? Нет, не значит.

Символично, что Крапивин ушел из жизни 1 сентября. Закончилось лето, когда можно было летать над ночным городом в тополиной рубашке, впереди — школа, возвращение из отпусков и то, что принято называть трудовыми буднями. Иногда кажется, что монотонность взрослой жизни монолитна. Но это не так — ее разрушает единственный солнечный луч, пробившийся сквозь облака и листву, чтобы лечь перед тобой на подоконник желтым пятном. И, если ты все еще жив, то сразу и бесповоротно вспомнишь все, что делало тебя живым в детстве — боль, ярость и осознание того, что ты все равно выстоишь.

Легкой дороги, Владислав Петрович!

Мы подобрали для вас список книг — список. Приходите, читайте, делитесь вашими воспоминаниями.

По материалам сайтов «Горький», «Библиогид», «Лаборатория фантастики»